Неточные совпадения
— Константин Федорович! Платон Михайлович! — вскрикнул он. — Отцы родные! вот одолжили приездом! Дайте протереть глаза! Я уж, право, думал, что ко мне никто не заедет. Всяк бегает меня, как чумы: думает — попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович!
Вижу — сам всему виной! Что делать? свинья свиньей зажил. Извините, господа, что принимаю вас в таком наряде: сапоги, как
видите, с
дырами. Да чем вас потчевать, скажите?
Он сидел на краю печи, свесив ноги, глядя вниз, на бедный огонь свечи; ухо и щека его были измазаны сажей, рубаха на боку изорвана, я
видел его ребра, широкие, как обручи. Одно стекло очков было разбито, почти половинка стекла вывалилась из ободка, и в
дыру смотрел красный глаз, мокрый, точно рана. Набивая трубку листовым табаком, он прислушивался к стонам роженицы и бормотал бессвязно, напоминая пьяного...
Опуская в колодец свое ведро, чернобородый Кирюха лег животом на сруб и сунул в темную
дыру свою мохнатую голову, плечи и часть груди, так что Егорушке были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли;
увидев далеко на дне колодца отражение своей головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем же; когда он поднялся, его лицо и шея были красны, как кумач.
Марля мгновенно становилась алой, и, вынимая ее, я с ужасом
видел, что в
дыру эту можно свободно поместить больших размеров сливу ренклод.
Что было дальше — я не помню. Кажется, я хотел еще что-то спросить, но, к счастию, не спросил, а оглянулся кругом.
Вижу: с одной стороны высится Мальберг, с другой — Бедерлей, а я… стою в
дыре и рассуждаю с бесшабашными советниками об «увенчании здания», о том, что людей нет, мыслей нет, а есть только устав о кантонистах, да и тот еще надо в архиве отыскивать… И так мне вдруг сделалось совестно, так совестно, что я круто оборвал разговор, воскликнув...
— Да что он в эти
дыры увидит? Что видеть-то тут?.. — перебил, усмехнувшись, архитектор.
В одном месте была большая
дыра во льду. Между нижней ее кромкой и уровнем воды в реке оказалось расстояние около метра. Я подошел к отверстию и
увидел двух чирков, мирно проплывших мимо меня. Один из них все что-то искал в воде, а другой задержался рядом, встряхивал хвостиком и издавал звуки, похожие не то на писк, не то на кряканье.
Она всегда накрывала голову белым платком, и было странно
видеть эту белую голову в чёрной
дыре кузницы.
Неясно, очень неясно он
видел, как серое с черными
дырами, как от взрыва, взлетело мимо него вверх.
Рубаха на Василье была одна розовая ситцевая, и та в
дырах, на ногах ничего не было, но тело было сильное, здоровое, и, когда котелок с кашей снимали с огня, Василий съедал за троих, так что старик-караульщик только дивился на него. По ночам Василий не спал и либо свистал, либо покрикивал и, как кошка, далеко в темноте
видел. Paз забрались с деревни большие ребята трясти яблоки. Василий подкрался и набросился на них; хотели они отбиться, да он расшвырял их всех, а одного привел в шалаш и сдал хозяину.
У меня ноги тряслись и потемнело в глазах. Сквозь красноватый туман я
видел свирепые рожи, волосатые
дыры ртов на них и едва сдерживал злое желание бить этих людей. А они орали прыгая вокруг нас.
— Ну, как это может быть? Откуда ему знать о такой бедной еврейке, как Бася?..
Увидел мой дом… Ну, он-таки немного лучше, чем у Густы, или у Иты, или у Мойше Шмулевича… Зачем ему непременно остановиться в какой-нибудь
дыре, когда есть отличное помещение? Ну, может, он и сказал: «Вот я себе хочу здесь отдохнуть…» Что тут удивительного?
Он катался по земле, стараясь плотнее закутаться в серый балахон, сшитый из одних
дыр, и очень образно ругался,
видя, что все его усилия тщетны, ругался и все-таки продолжал кутаться. У него были маленькие черные глаза, постоянно прищуренные, точно он всегда что-то пристально рассматривал.
— А я тебе подтверждаю, что ты ничего не
видишь, — отвечал, тихо спускаясь, соскакивая с клеткой в руках со стула, отец Туберозов. — Я тебе подтверждаю, — добавил он, подмигнув дьякону устами и бровью, — что ты слепая курица. Помни лучше, что где одна свинья
дыру роет, там другим след кладет.
Я, смирный, добродушный молодой человек, знавший до сих пор только свои книги, да аудиторию, да семью и еще несколько близких людей, думавший через год-два начать иную работу, труд любви и правды; я, наконец, привыкший смотреть на мир объективно, привыкший ставить его перед собою, думавший, что всюду я понимаю в нем зло и тем самым избегаю этого зла, — я
вижу все мое здание спокойствия разрушенным, а самого себя напяливающим на свои плечи то самое рубище,
дыры и пятна которого я сейчас только рассматривал.